Простояла весь вечер в белом платье у перил: он так и не пригласил

Зин, ты помнишь мой белый чемодан с латунными застёжками? Тот, что стоял у мамы на антресолях лет тридцать, а потом перекочевал ко мне и живёт теперь в кладовке, между банками с вареньем и старыми лыжами Юркиными.

Так вот, я его вчера открыла. Не специально — искала скатерть для Леночкиного дня рождения, ту льняную, с вышивкой. И под скатертью лежало платье. Белое, из крепдешина, с круглым воротничком и пуговицами-жемчужинками на спине. Мама шила его три вечера подряд в июне семьдесят первого.

Я развернула, поднесла к лицу, и знаешь что? Оно пахло. Не затхлостью, нет — нафталином и чуть-чуть духами «Красная Москва», которые я тогда одалживала у тёти Клавы с третьего этажа. Пятьдесят четыре года прошло, а запах — вот он, живой, целый, ничуть не выветрился.

Ты, может, скажешь — ну платье и платье. Но ты ведь помнишь ту танцплощадку в парке Горького, Зин. Деревянный помост, фонарики на проводах, оркестр из пяти человек, где трубач вечно фальшивил на высоких нотах. Июль, суббота, и мы с тобой пришли в половине восьмого, хотя музыка начиналась в восемь, потому что надо же было занять место у перил, откуда видно весь помост.

Я — в том белом платье. Ты — в голубом сарафане с ромашками.

И вот тут, Зин, я тебе скажу то, чего не говорила пятьдесят четыре года. Хотя, может, ты и сама догадывалась — ты всегда была догадливая, ещё в школе контрольные списывала не у того, кто давал, а у того, кто прятал. Я ведь в тот вечер пришла не танцевать.

Я пришла, чтобы он меня пригласил.

Лёша Бессонов. Зин, ну конечно ты его помнишь — высокий, с чёлкой, которая вечно падала на глаза, и он убирал её таким движением головы, знаешь, как будто отбрасывал что-то несущественное. Работал на заводе, в инструментальном цехе, ходил в клетчатой рубашке навыпуск и пах машинным маслом даже по выходным. Другие парни — одеколон, гуталин на ботинках, а этот — масло.

Я его увидела впервые в мае, на первомайской демонстрации. Он нёс транспарант, и я шла за этим транспарантом два квартала, хотя наша колонна давно свернула на Пролетарскую. Мне был двадцать один год. Взрослая женщина, инженер-конструктор, чертежи на кульмане, серьёзная должность на серьёзном предприятии. А я тащилась за транспарантом, как первоклассница, и коленки дрожали.

Потом видела его в парке — три раза. Он приходил на танцплощадку каждую субботу, стоял у дальнего края помоста, пил ситро из бутылки и смотрел. Не танцевал ни разу. Просто стоял и смотрел.

И я подумала — вот надену белое платье. Мама дошьёт, и я надену. И тогда.

Ты ведь помнишь, как я ждала это платье? Мама ругалась, что крепдешин дорогой — четыре рубля метр, в «Тканях» на Советской стояла за ним полтора часа. А пуговицы пришлось доставать через знакомую с галантерейной фабрики. Я терпела примерки три вечера подряд — стояла, как манекен, пока мама подгоняла по фигуре, кололась булавками, распарывала и шила заново. Она ещё спросила: «Гета, ты на свадьбу собралась?»

А я ответила: нет, мам, просто хочу красивое.

Врала. Конечно врала. Я собиралась на свадьбу — свою. Которую выдумала в голове целиком, от начала до конца, включая фату, гостей, и торт с розочками из масляного крема, и как он скажет мне что-нибудь негромкое, а я засмеюсь и положу голову ему на плечо. Двадцать один год, чертежи на кульмане, серьёзная должность — и торт с розочками в голове.

В ту субботу, Зин, было двадцать восемь градусов. Я помню точно, потому что мама сказала утром: «По радио передали двадцать восемь, надень что-нибудь лёгкое». А я надела крепдешин с длинным рукавом и пуговицами до самой шеи, потому что воротничок, потому что жемчужинки, потому что — белое.

Пока шли до парка, я взмокла. Под мышками потемнело. Белое ведь всё показывает, каждую каплю. Я зажала локти и шла, как пингвин. Ты ещё сказала: «Гетка, ты чего такая деревянная?» А я тебе — туфли жмут.

Туфли, кстати, тоже жали. Белые лодочки, мамины, на полразмера меньше. Но к платью подходили идеально, а свои — коричневые, грубые, на толстом каблуке — ну куда их к крепдешину? Решила — потерплю.

Мы встали у перил. Оркестр заиграл. Помост пах нагретым деревом и чуть-чуть пылью — днём шёл короткий дождь, и доски не успели просохнуть до конца. Фонарики зажглись не сразу, а один за другим, и каждый раз площадка делалась чуть желтее, чуть теплее.

Я начала ждать.

Он пришёл в четверть девятого. Клетчатая рубашка, чёлка, бутылка ситро. Встал на своём обычном месте, у дальнего края. Я видела его через весь помост — между танцующими парами, между фонариками, между чьими-то спинами и локтями.

Он убрал чёлку с глаз. Посмотрел в мою сторону.

Я перестала дышать.

Зин, это не красивое выражение. Я правда задержала воздух и стояла, как та рыба, которую дядя Толя ловил на Оке, — с приоткрытым ртом и выпученными глазами. Хороша была, наверное, неописуемо.

Он отвернулся. Отпил ситро.

Оркестр играл «Вальс на сопках Маньчжурии». Потом «Брызги шампанского». Потом что-то незнакомое, медленное, с аккордеоном. Ты танцевала — сначала с Колей-механиком, потом с тем рыжим курсантом, который всё наступал тебе на ноги, и ты смеялась так, что фонарики качались. А я стояла у перил в белом платье с мокрыми пятнами под мышками и ждала.

Что он пройдёт через помост, остановится передо мной и скажет... ну не знаю, что. Что-нибудь. «Разрешите?» Или «Потанцуем?» Или просто протянет... Нет, ладно. Просто — остановится.

Он не прошёл.

За три часа он три раза посмотрел в мою сторону. Я считала. Три. И каждый раз я выпрямлялась, расправляла воротничок, чуть поворачивалась — мама говорила, что в профиль я эффектнее. Тянула шею, втягивала живот, улыбалась — не широко, а так, чуть-чуть, загадочно.

А он отворачивался и пил своё ситро.

В одиннадцать оркестр заиграл последний вальс. Площадка опустела наполовину. Фонарики покачивались, и тени ходили по доскам помоста, как живые, и музыка стала тише — или мне так показалось, потому что я уже понимала: не подойдёт. Но стояла. Туфли к тому моменту сожрали мне пятки до мяса, и чулок прилип к лопнувшей мозоли. Каждый шаг был бы пыткой. Но стоять — стоять я ещё могла.

Он допил ситро. Поставил бутылку на перила. Посмотрел в мою сторону — четвёртый раз за вечер.

И пошёл к выходу.

Вот так, Зин. Просто взял и пошёл к выходу. Спокойно, не оглядываясь, чёлка на глазах.

Ты подбежала, взяла меня под руку, сказала: «Пошли, Гетка, завтра Колька обещал друга привести, высокого!» Я сняла туфли прямо на площадке, у всех на глазах. И пошла до дома босиком, по тёплому ещё асфальту. Пятки горели, крепдешин прилип к спине, а фонарики за спиной гасли — один за другим, как зажигались.

На следующую субботу он не пришёл. И через субботу — тоже. Кто-то на заводе сказал, что перевели в Тулу. Или в Калугу. Я не уточняла.

Знаешь, что самое смешное, Зин?

Я прожила после этого пятьдесят четыре года. Вышла за Юрку — в семьдесят третьем, ты была свидетельницей, у тебя ещё каблук сломался на крыльце ЗАГСа. Родила Леночку. Юрка был хороший — тёплый, надёжный, чинил в доме всё, от кранов до настроения, и каждое утро варил мне кофе в турке. Даже когда мы ругались. Даже когда я на него неделю дулась из-за ерунды — утром на столе стояла турка.

И вот я стою вчера в кладовке, держу это платье, а из кухни пахнет кофе — Леночка варит, у неё привычка от отца, — и думаю: Господи, Гета, тебе семьдесят пять лет, у тебя давление, катаракта на левом глазу и внук Данька, который тройку по алгебре считает достижением, а ты стоишь и гладишь крепдешин, и вспоминаешь, как мальчик с чёлкой пил ситро и не подошёл.

Смешно ведь?

А я плакала. Стояла в кладовке, между вареньем и лыжами, и плакала. Не по нему. Не по Лёше Бессонову — я его, может, и не узнала бы сейчас на улице. По той девочке в белом платье, которая три часа простояла у перил и так и не дождалась. Она ведь была уверена, Зин. Абсолютно, железобетонно уверена, что если крепдешин, если пуговицы-жемчужинки, если воротничок круглый — то обязательно подойдёт.

Не подошёл.

А платье до сих пор целое. Крепдешин — ткань на совесть, не то что сейчас. Пожелтело чуть-чуть на вороте, и пуговица одна потерялась — вторая сверху.

Я его обратно в чемодан положила. Застегнула латунные застёжки. И чемодан — обратно в кладовку, между вареньем и лыжами. Туда, где ему место.

Леночка из кухни крикнула: «Мам, кофе стынет!»

Я вытерла лицо фартуком. Пошла пить кофе.

А тебе вот написала. Потому что кому ещё, Зин. Кому ещё.